Google + RSS Feed



Февраль 20, 2012 by iGor

На плече у Гайаваты —
Ящичек из палисандра:
Аппарат такой разборный,
Из дощечек и стекляшек,
Ловко стянутых винтами,
Чтобы поместиться в ларчик.
Гайавата лезет в ларчик
И шарниры раздвигает,
Превращая ларчик малый
В хитроумную фигуру
Словно бы из книг Евклида.
На треногу ее ставит
И под черный полог лезет.
Скрючившись, рукою машет:
— Ну! Замрите! Умоляю!
Странное весьма занятье.

Льюис Кэрролл «Гайавата-фотограф» 1857 г.

Этот перевод был опубликован в книге «История фотографии. Возникновение изображения» Кантена Бажака.
Ниже можно познакомиться с полным текстом стихотворения и его переводом, который сделал Борис Мещеряков.


Illustration by Arthur B. Frost for Carroll’s
poem «Hiawatha’s Photographing.»

Lewis Carroll


Taken from Rhyme and Reason (dated 1887).

In an age of imitation, I can claim no special merit for this slight attempt at doing what is known to be so easy. Any fairly practised writer, with the slightest ear for rhythm, could compose, for hours together, in the easy running metre of ‘The Song of Hiawatha.’ Having, then, distinctly stated that I challenge no attention in the following little poem to its merely verbal jingle, I must beg the candid reader to confine his criticism to its treatment of the subject.

From his shoulder Hiawatha
Took the camera of rosewood,
Made of sliding, folding rosewood;
Neatly put it all together.
In its case it lay compactly,
Folded into nearly nothing;
But he opened out the hinges,
Pushed and pulled the joints and hinges,
Till it looked all squares and oblongs,
Like a complicated figure
In the Second Book of Euclid.

This he perched upon a tripod —
Crouched beneath its dusky cover —
Stretched his hand, enforcing silence —
Said «Be motionless, I beg you!»
Mystic, awful was the process.

All the family in order
Sat before him for their pictures:
Each in turn, as he was taken,
Volunteered his own suggestions,
His ingenious suggestions.

First the Governor, the Father:
He suggested velvet curtains
Looped about a massy pillar;
And the corner of a table,
Of a rosewood dining-table.
He would hold a scroll of something,
Hold it firmly in his left-hand;
He would keep his right-hand buried
(Like Napoleon) in his waistcoat;
He would contemplate the distance
With a look of pensive meaning,
As of ducks that die in tempests.

Grand, heroic was the notion:
Yet the picture failed entirely:
Failed, because he moved a little,
Moved, because he couldn’t help it.

Next, his better half took courage;
She would have her picture taken.
She came dressed beyond description,
Dressed in jewels and in satin
Far too gorgeous for an empress.
Gracefully she sat down sideways,
With a simper scarcely human,
Holding in her hand a bouquet
Rather larger than a cabbage.
All the while that she was sitting,
Still the lady chattered, chattered,
Like a monkey in the forest.
«Am I sitting still ?» she asked him.
«Is my face enough in profile?
Shall I hold the bouquet higher?
Will it come into the picture?»
And the picture failed completely.

Next the Son, the Stunning-Cantab:
He suggested curves of beauty,
Curves pervading all his figure,
Which the eye might follow onward,
Till they centered in the breast-pin,
Centered in the golden breast-pin.
He had learnt it all from Ruskin
(Author of ‘The Stones of Venice,’
‘Seven Lamps of Architecture,’
‘Modern Painters,’ and some others);
And perhaps he had not fully
Understood his author’s meaning;
But, whatever was the reason
All was fruitless, as the picture
Ended in an utter failure.

Next to him the eldest daughter:
She suggested very little
Only asked if he would take her
With her look of ‘passive beauty’.
Her idea of passive beauty
Was a squinting of the left-eye,
Was a drooping of the right-eye,
Was a smile that went up sideways
To the corner of the nostrils.

Hiawatha, when she asked him
Took no notice of the question
Looked as if he hadn’t heared it;
But, when pointedly appealed to,
Smiled in his peculiar manner,
Coughed and said it ‘didn’t matter,’
Bit his lip and changed the subject.

Nor in this was he mistaken,
As the picture failed completely.
So in turn the other sisters.

Last, the youngest son was taken:
Very rough and thick his hair was,
Very round and red his face was,
Very dusty was his jacket,
Very fidgety his manner.
And his overbearing sisters
Called him names he disapproved of:
Called him Johnny, ‘Daddy’s Darling,’
Called him Jacky, ‘Scrubby School-boy.’
And, so awful was the picture,
In comparison the others
Seemed, to one’s bewildered fancy,
To have partially succeeded.

Finally my Hiawatha
Tumbled all the tribe together,
(‘Grouped’ is not the right expression),
And, as happy chance would have it,
Did at last obtain a picture
Where the faces all succeeded:
Each came out a perfect likeness.

Then they joined and all abused it,
Unrestrainedly abused it,
As the worst and ugliest picture
They could possibly have dreamed of.
‘Giving one such strange expressions —
Sullen, stupid, pert expressions.
Really any one would take us
(Any one that did not know us)
For the most unpleasant people!’
(Hiawatha seemed to think so,
Seemed to think it not unlikely).
All together rang their voices,
Angry, loud, discordant voices,
As of dogs that howl in concert,
As of cats that wail in chorus.

But my Hiawatha’s patience,
His politeness and his patience,
Unaccountably had vanished,
And he left that happy party.
Neither did he leave them slowly,
With the calm deliberation,
The intense deliberation
Of a photographic artist:
But he left them in a hurry,
Left them in a mighty hurry,
Stating that he would not stand it,
Stating in emphatic language
What he’d be before he’d stand it.
Hurriedly he packed his boxes:
Hurriedly the porter trundled
On a barrow all his boxes:
Hurriedly he took his ticket:
Hurriedly the train received him:

Thus departed Hiawatha.

Verses added later — when the wet-plate process was less common.

First, a piece of glass he coated
With collodion, and plunged it
In a bath of lunar caustic
Carefully dissolved in water —
There he left it certain minutes.

Secondly, my Hiawatha
Made with cunning hand a mixture
Of the acid pyrro-gallic,
And of glacial-acetic,
And of alcohol and water
This developed all the picture.

Finally, he fixed each picture
With a saturate solution
Which was made of hyposulphite
Which, again, was made of soda.
(Very difficult the name is
For a metre like the present
But periphrasis has done it.)


Льюис Кэрролл (1832—1898)

ГАЙАВАТА-ФОТОГРАФ (перевод Бориса Мещерякова)

Из сборника Rhyme and Reason (1887).

В эпоху подражательства, я не вправе считать своей заслугой робкую попытку сделать то, что и так слывёт нетрудным. Любой набивший руку литератор, обладая малейшим чувством ритма, мог бы сочинять в текучем размере «Песни о Гайавате» часами. А посему, сразу заявив о невозможности отвечать на критику поэтических качеств нижеследующего стихотворения, я прошу беспристрастного читателя ограничиться лишь рамками изложенного в нём предмета.

Тут с плеча снял Гайавата
Аппарат из палисандра,
Раскладного палисандра;
А потом собрал умело
Все те части, что в футляре
Были сложены компактно:
Потянул, толкнул, раздвинул,
Отворил шарниры, петли,
Сделав параллелепипед,
Что в Евклидовых «Началах»
Во второй показан книге.

Тот уставил на треножник,
И, под тёмной скрывшись шалью,
Руку вытянув, воскликнул:
«Попрошу не шевелиться!»
Был процесс священнодейством.

Всё семейство по порядку
Должен был заснять фотограф:
Всяк из них, готовясь к съёмке,
Выдвигал соображенья,
Личные соображенья.

Первым стал Отец Семейства:
Предложил он часть колонны
Бархатной забрать завесой,
Стол обеденный придвинуть,
Чтоб удобней опереться.
В руку левую возьмёт он
Свиток или что-то вроде,
Руку правую заложит
За жилет (как Buonaparte)
И уставится в пространство,
Будто о судьбе печалясь
Птиц, застигнутых грозою.

Хоть был замысел возвышен,
Снимок вовсе не удался —
Портретируемый дёрнул
Головой, не удержавшись.

Его лучшей половине
Следом сняться захотелось,
Она пышно нарядилась:
Сплошь брильянты да атласы —
Фору дав императрице.
Села боком, преизящно,
Со слащавою улыбкой,
Ухватив букет цветочный
С пребольшой кочан размером,
И, позируя для снимка,
Верещала непрестанно,
Словно обезьяна в джунглях.
«Правда ль, я сижу спокойно?
Хорошо ль мой виден профиль?
А букет не слишком низко?
Он войдёт ли весь на снимок?»
Снимок полным стал fiasco!

Следом — Старший Сын, Студьозус:
Предложил красу изгибов
(Эстетизм изгибов тела,
По которым взор восходит)
С центром — в галстучной булавке,
В золотой булавке — с центром.
Взял у Рёскина он взгляды
(Автора «Камней Венеции»,
«Семи ламп архитектуры»*,
«Современных живописцев»,
И других трудов), которых
Суть он явно недопонял.
Словом, так или иначе,
Все труды остались втуне —
Был портрет его загублен.

Дальше — Старшая из Дочек:
Та была скромна в желаньях,
Попросив себя представить
В облике «красы смиренной».
Чтоб явить «красу смиренну»,
Она левый глаз скосила,
Правый — опустила долу,
Губы скорчивши в улыбке
Так, что ноздри приподнялись.

Гайавата ж к её просьбе,
Крайне холодно отнёсся,
Сделав вид, что не расслышал;
А воспрошенный повторно,
Как-то странно улыбнулся,
Кашлянув, сказал: «Неважно!»
И сменил беседы тему.

Результат не стал сюрпризом:
Выглядел портрет прескверно,
Остальных сестёр — не лучше.

Младший Сын последним снялся:
Он упрямой шевелюрой,
Он лицом румяным, круглым,
Он тужуркой запылённой,
Он безудержною прытью,
Выделялся между ними.
Сёстры же его дразнили
То Папашиным Любимцем,
То Презренным Коротышкой.
Снимок вышел столь ужасным,
Что другие, с ним в сравненьи,
Удивительное дело,
Даже сносными казались.

А в конце мой Гайавата
Племя сбил в большую кучу,
(Слово «группа» здесь ни к месту),
И вдруг счастье улыбнулось —
Сей портрет удачно вышел:
Лица получились славно,
Он во всех добился сходства.

Но они вдруг напустились,
Все на снимок напустились,
Говоря, что он так гадок,
Что нельзя представить хуже.
«Всякий, видя эти лица,
Злобные, тупые лица
Может нас почесть на деле
(Если прежде нас не знал он)
За людей пренеприятных!»
(Гайавата ж так и думал,
Так и думал он, пожалуй.)
Голоса слились их вместе,
Злые, склочные, блажные,
Словно лай собачьей стаи,
Словно вой котов на крыше.

Тут терпенье Гайаваты
С обходительностью вкупе
Окончательно иссякло,
Он покинул дом счастливый.
И покинул не степенно,
Погруженный весь в раздумья,
Как уходит, весь в раздумьях,
Истинный фотохудожник:
Но оставил их поспешно,
И притом весьма поспешно,
Объяснив им в выраженьях,
В энергичных выраженьях
Кем быть нужно, чтоб остаться.
Спешно он сложил коробки,
Спешно покатил носильщик
В тачке все его коробки,
Спешно приобрёл билет он,
Спешно поезд его принял:

Так уехал Гайавата.

Стихи, добавленные позже — когда техника мокроколлоидной эмульсии стала менее распространена.

Первым, он нанёс коллодий
На стеклянную пластинку,
Ту он погрузил в кювету,
Чтоб коллодий напитался
Водным ляписа раствором.

Во-вторых, мой Гайавата,
Точно части все отмерив,
Сделал смесь воды и спирта,
И в неё с пирогаллолом
Ледяной добавил уксус,
Проявитель так составив.

И последним закрепитель
Сделал, разведя в кювете
Порошок гипосульфита,
Тот, что сам из соды сделан.
(Трудно уместить в размере,
Термин сей непоэтичный,
Помогла лишь перифраза).


Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.